Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers)


НазваниеКадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers)
страница9/13
Дата публикации05.03.2013
Размер3.09 Mb.
ТипДокументы
www.userdocs.ru > Медицина > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13




^ 9. Всего лишь голова

Обезглавливание, реанимация и трансплантация головы

Если вы действительно хотите удостовериться, что душа человека живет в его головном мозге, отрежьте человеку голову и задайте ей этот вопрос. Спрашивать нужно быстро, поскольку головной мозг, лишенный поставки крови, теряет способность работать через десять или двенадцать секунд. Кроме того, вы должны предварительно проинструктировать человека отвечать глазами, поскольку голова без легких не может набирать воздух в гортань и, следовательно, не может производить звуков. Но все это можно сделать. И вот, если вы увидите, что человек этот более или менее тот же самый, что и до отрезания головы, может быть, лишь чуточку более беспокойный, вы сможете окончательно удостовериться в том, что индивидуальность действительно заключена в мозгах.

Примерно такой эксперимент попытались поставить в Париже в 1795 г. Четырьмя годами ранее в качестве официальной крайней меры наказания во Франции вместо повешения стали применять гильотину. Эта машина получила название по имени доктора Жозефа Иньяса Гильотена, хотя не он ее изобрел. Он просто стимулировал ее введение в эксплуатацию на том основании, что машина для декапитации, как он предпочитал ее называть, убивала мгновенно и, следовательно, более гуманно.
Но однажды он прочел следующее:
«Знаете ли вы, что нельзя быть уверенным в том, что чувства, самосознание и эго исчезают незамедлительно в момент отрезания головы от тела посредством гильотины? Знаете ли вы, что чувства и восприятие сосредоточены в мозге и что сознание продолжает существовать даже после того, как мозг отрезан от циркулирующей крови? Таким образом, пока мозг сохраняет свою жизненную силу, жертва знает о своем существовании. Вспомните, что Галлер настаивает на том, что голова, удаленная с плеч одного человека, строила жуткие гримасы, когда присутствовавший при этом хирург засунул палец в основание позвоночного столба. Более того, люди, которым я доверяю, сообщили мне, что слышали скрежет зубов после того, как голова была отрублена от туловища. И я уверен в том, что, если бы воздух мог циркулировать через голосовые органы, эти головы могли бы говорить.
Гильотина — чудовищная пытка! Необходимо вернуться к повешению».
Это письмо было опубликовано 9 ноября 1795 г. в парижской газете Moniteur (а затем перепечатано в биографии Гильотена, написанной Андре Субираном). Автором письма был уважаемый всеми немецкий анатом С. Т. Зоммеринг. Гильотен пришел в ужас, парижское медицинское сообщество взволновалось. Библиотекарь парижского медицинского факультета Жан-Жозеф Су согласился с Зоммерингом, объявив, что лично он уверен в том, что головы могут слышать, чувствовать запах, видеть и думать. Он попытался убедить своих коллег предпринять эксперимент, в котором «перед казнью жертвы» друзья несчастного должны были бы обсудить с ним движения ресниц или челюстей, с помощью которых голова после экзекуции могла бы показать, «полностью ли [она] сознает свою агонию». Коллеги Су отвергли эту идею как ужасающую и абсурдную, и эксперимент не был поставлен. Тем не менее представление о живой голове проникло в общественное сознание и даже в литературу. Ниже приводится диалог между двумя вымышленными палачами из книги Александра Дюма «Тысяча и один призрак»:
«Вы считаете, они умирают после гильотины?»
«Несомненно!»
«Вы, наверное, никогда не заглядывали в корзину, когда они там все вместе. Вы не видели, как они вращают глазами и скрежещут зубами еще добрых пять минут после казни. Нам приходится менять корзину каждые три месяца, поскольку они сильно портят дно».
Вскоре после заявлений, сделанных Су и Зоммерингом, помощника официального парижского палача Жоржа Мартина, бывшего свидетелем около 120 казней на гильотине, попросили ответить на вопросы о головах и об их поведении после казни. Субиран пишет, что тот предпочел (и неудивительно) придерживаться версии немедленной смерти. Он заявил, что видел все 120 голов через две секунды после казни и что всегда «глаза были остановившимися, губы абсолютно неподвижны и уже побелели...». Медицинское сообщество на тот момент успокоилось, и ажиотаж спал.
Но французская наука не перестала интересоваться головами. В 1812 г. физиолог Легаллуа высказал предположение, что, если индивидуальность человека действительно определяется его мозгом, можно попытаться оживить отделенную от туловища голову путем иньекции в церебральные артерии обогащенной кислородом крови. «Если физиолог попытается провести этот эксперимент на голове только что гильотинированного человека, — писал профессор Вульпиан, — он, вероятно, станет свидетелем ужасного зрелища». Теоретически пока существует доступ крови, голова должна сохранять способность мыслить, слышать, видеть, нюхать (скрежетать зубами, вращать глазами, грызть поверхность лабораторного стола), если все нервы выше шеи остаются нетронутыми и прикрепленными к соответствующим органам и мышцам головы. Голова не сможет говорить из-за уже упомянутого выше отсутствия гортани, но для экспериментатора это, возможно, даже к лучшему. Легаллуа не хватило либо средств, либо внутренней решимости, чтобы реализовать этот проект, но после него были и другие.
В 1857 г. французский врач Броун-Секар отрезал голову собаке («Je decapitai un chien…»), чтобы проверить, сможет ли он заставить ее функционировать, вводя в артерию обогащенную кислородом кровь. Ток крови был запущен через восемь минут после того, как голова рассталась с телом. Через две или три минуты Броун-Секар зафиксировал движения глаз и мышц, которые показались ему осмысленными. Совершенно очевидно, что в мозгу животного что-то происходило.
Поскольку гильотина работала и постоянно поставляла отрезанные головы, проведение подобного эксперимента на человеке оставалось исключительно вопросом времени. Эту работу способен был сделать только один человек. Этот человек мог многократно достичь известности, совершая над телами множество странных манипуляций с целью их оживления. Этим человеком был Жан-Батист-Вансан Лаборд, тот самый, который уже появлялся на страницах этой книги со своим методом длительного вытягивания языка для выведения пациентов из коматозного состояния с целью отличить их от трупов. В 1884 г. французские власти начали снабжать Лаборда головами казненных на гильотине преступников, чтобы он мог исследовать состояние их головного мозга и нервной системы. Отчеты об этой работе печатались в различных французских медицинских журналах, в том числе в «Научном обозрении» (Revue Scientifique). Все надеялись, что Лаборд дойдет до самой сути проблемы, которую он называл ужасной легендой, то есть до ответа на вопрос: возможно ли, чтобы голова гильотинированного человека осознавала, пусть хотя бы короткое время, свое состояние (лежу в корзине, отделена от тела)? Как только головы прибывали в лабораторию, он быстро просверливал в них дырки и втыкал в головной мозг иголки, надеясь вызывать реакцию нервной системы. Идя по стопам Броун-Секара, он также пытался оживить головы, пропуская по ним кровь.
Первым объектом Лаборда стала голова убийцы по прозвищу Кампи. Судя по описанию Лаборда, это был нетипичный бандит. У него изящные лодыжки и белые холеные руки. Его кожа безукоризненна, за исключением ссадины на левой щеке, которую Лаборд объяснял падением головы в корзину. Лаборд обычно не занимался подробным описанием личности изучаемых им объектов, предпочитая называть их просто restes frais, что в переводе с французского означает «свежие останки».
Кампи прибыл в виде двух частей, и прибыл поздно. В идеальных условиях путь от эшафота до лаборатории Лаборда на улице Воклан можно было проделать за семь минут. Доставка Кампи заняла один час двадцать минут, и все из-за «этого глупого закона», как называл его Лаборд, запрещающего ученым начинать работать с останками казненных преступников до того, как тело пересечет границу городского кладбища. Иными словами, водитель Лаборда вынужден был следовать за телегой с головами, пока они совершали «сентиментальное путешествие вдоль полей с репой» (если я правильно перевела с французского), а затем хватать их и тащить обратно через весь город в лабораторию. Нечего и говорить, мозг Кампи уже давно перестал функционировать как мозг.
Возмущенный потерей критических посмертных минут, Лаборд решил встретить свою следующую голову на кладбище и начать работать с ней прямо там. Он и его помощник соорудили временную лабораторию в фургоне, который тащила лошадь. В фургоне имелись лабораторный стол, пять стульев, свечи и все необходимое оборудование. Второго преступника звали Гамау. И это известно точно, так как его имя было вытатуировано у него на груди. Невероятно, но как бы предчувствуя свою горькую судьбу, он также вытатуировал у себя на груди собственную голову без шеи.
За считаные минуты после прибытия в лабораторию голова Гамау была установлена в контейнер, и мужчины принялись просверливать в черепе дырки и просовывать иголки в разные участки мозга в надежде зафиксировать какую-либо активность отмирающей нервной системы преступника. Возможностью выполнять хирургические операции на головном мозге прямо на булыжной мостовой мы обязаны неутомимым рукам Лаборда и (или) мастерству изготовителей конных экипажей XIX века. Если бы производители экипажей об этом знали, они могли бы заказать рекламный плакат вроде того, на котором огранщик алмазов был изображен за работой в плавно катящемся «Олдсмобиле».
Лаборд с помощником пропускали через иглы электрический ток, и голова Гамау совершала предсказуемые движения губами и челюстями. В какой-то момент под изумленные крики всех присутствующих преступник медленно открыл один глаз, как будто с большим и понятным удивлением пытался осознать, куда его занесло. Однако, учитывая длительное время, прошедшее после казни, это движение не могло быть не чем иным, кроме как простым рефлексом.
В третий раз Лаборд решил прибегнуть к примитивному взяточничеству. С помощью местного начальства третья голова, принадлежавшая ранее человеку по имени Ганьи, прибыла в лабораторию всего через семь минут после падения ножа гильотины. В артерии с правой стороны шеи подали насыщенную кислородом коровью кровь, а артерии с другой стороны соединили с артериями живого животного («сильной собаки»). Лаборд имел страсть к деталям, для которых журналы того времени всегда находили место. Он посвящал целые параграфы искусному описанию отрубленной головы, установленной на лабораторном столе в вертикальном положении и медленно раскачивающейся вправо и влево под давлением пульсирующей крови собаки. В другой статье он взял на себя труд детально описать посмертное содержимое экскреторных органов Гамау, хотя эта информация не имела никакого отношения к экспериментам с головами. Зато мы знаем, что желудок и кишечник преступника были совершенно пусты, если не считать небольшой фекальной пробки в дальнем конце.
С помощью головы Ганьи Лаборду удалось в наибольшей степени приблизиться к восстановлению нормальных мозговых функций. Он смог заставить сокращаться мышцы век, лба и челюстей. В какой-то момент челюсти Ганьи щелкнули с такой силой, что послышался скрежет зубов. Однако, учитывая, что с момента падения ножа до момента подачи крови прошло около двадцати минут, а необратимые изменения мозга начинаются через шесть-десять минут, было понятно, что сознание Ганьи находилось уже где-то очень далеко, и он остался в полном неведении относительно своего ужасного положения. Напротив, собака, чьи последние силы истекали вместе с кровью в чужую голову, без сомнения, совершенно осознанно клацала зубами.
Лаборд вскоре потерял интерес к головам, но его дело подхватили другие французские экспериментаторы — Хайем и Барье. Они наладили что-то вроде кустарного производства, осуществив трансфузию крови живых собак и лошадей поочередно через двадцать две собачьи головы. Они построили настольную гильотину, специально по размеру собачьей шеи, и публиковали статьи о трех фазах нервной активности после обезглавливания. Месье Гильотен был бы глубоко опечален, если бы прочел заключения Хайема и Барье о первой, или «конвульсивной», фазе. Мимика лица, как они писали, выражает удивление или «чрезвычайное беспокойство» и, по всей видимости, осознает происходящее вокруг нее на протяжении трех или четырех секунд.
Через 18 лет французский врач по имени Борьё подтвердил наблюдения Хайема и Барье, а также подозрения Зоммеринга. В его лаборатории была установлена парижская гильотина, и он провел серию наблюдений и экспериментов с головой преступника Лангийя после произведенной казни.
«Итак, я описываю здесь наблюдения, сделанные мною непосредственно после обезглавливания: веки и губы гильотинированного мужчины сокращались в нерегулярном ритме приблизительно пять или шесть секунд <...> и перестали. Лицо расслабилось, веки наполовину прикрыли глаза, <...> точно так, как мы имеем возможность наблюдать каждый день по долгу нашей профессии. В этот момент я громко и резко крикнул: „Лангий!“ и увидел, что веки слабо приподнялись безо всяких судорожных сокращений, как происходит в обычной жизни, когда человека будят или отрывают от раздумий. Затем взгляд Лангийя остановился на мне, и зрачки сами собой сфокусировались. Это не был взгляд безо всякого выражения, который отличает умирающих людей, с которыми пытаешься заговорить. Это были абсолютно живые глаза, которые смотрели на меня.
Через несколько секунд веки вновь закрылись, медленно и окончательно, и лицо приняло то же выражение, которое было до того, как я окликнул Лангийя. В этот момент я позвал его опять, и вновь безо всякого спазма веки медленно поднялись, и на меня вновь глядели абсолютно живые глаза, возможно, они смотрели даже с большей сосредоточенностью, чем в первый раз. Я попробовал позвать его в третий раз, но никакого движения не произошло, и глаза выглядели остекленевшими, как это бывает у мертвых».
Вы понимаете, конечно, куда ведет этот путь. Он ведет к трансплантации человеческой головы. Если мозг (то есть личность) и окружающие его структуры головы могут сохранять свои функции при наличии внешнего источника крови, почему бы не сделать следующий шаг и действительно не пересадить голову на живое, дышащее тело, которое обеспечит голове нормальный приток крови? Здесь мы перелистнем календарь и окажемся с вами в городе Сент-Луисе, штат Миссури, в мае 1908 г.
Чарльз Гатри был пионером в области трансплантации. Он и его коллега Алексис Каррель первыми осуществили анастомоз — герметичное соединение одного сосуда с другим. В те времена эта задача требовала большого терпения и ловкости, а также очень тонких ниток (однажды Гатри попробовал использовать для этого человеческие волосы). Освоив этот метод, Гатри и Каррель стали использовать анастомоз для трансплантации частей собачьих лап и целых передних лап, а также подсоединяли почки к внешней части туловища в паховой области. За вклад в развитие медицины Каррель был удостоен Нобелевской премии, а более скромный Гатри был незаслуженно забыт.
Двадцать первого мая 1908 г. Гатри успешно осуществил пересадку собачьей головы другой живой собаке, впервые в мире создав двухголовую собаку. Артерии были соединены между собой таким образом, что кровь «целой» собаки сначала проходила через пришитую собачью голову, а затем возвращалась обратно в шею и головной мозг хозяйки и возвращалась в циркуляцию. Книга Гатри «Хирургические операции на кровеносных сосудах и их применение» (Blood Vessel Surgery and Its Applications) содержит фотографию того исторического создания. Если бы не было подписи, могло бы показаться, что на фотографии изображена редкая сумчатая собака, из кармана которой выглядывает голова крупного щенка. Голова второй собаки была вшита в основание шеи первой и повернута пастью вверх, так что подбородки собак были направлены навстречу друг другу, что создавало впечатление интимности, хотя на самом деле их сосуществование должно было быть крайне напряженным. Возможно, такое же впечатление дружеской привязанности производили фотографии, на которых были запечатлены Гатри и Каррель, отношения которых, однако, также являлись далеко не безоблачными.
Как и в случае с головой месье Ганьи, слишком много времени (двадцать минут) прошло от момента отделения головы до момента восстановления циркуляции, чтобы головной мозг собаки мог сохранить все свои функции. Гатри зарегистрировал ряд примитивных движений и основных рефлексов, аналогичных тем, что зафиксировали Лаборд и Хайем: сужение хрусталика, подергивание ноздрей, «возбужденные движения» языка. Только одно замечание Гатри свидетельствует о возможном присутствии сознания в перевернутой собачьей голове: «5.31: Выделение слез...» Обеих собак усыпили приблизительно через семь часов после проведения операции, когда начались осложнения.
Впервые собачья голова смогла насладиться (если это слово уместно) полным сохранением церебральных функций в экспериментах, проведенных асом трансплантации Владимиром Демиховым*, работавшим в Советском Союзе в 1950-х гг. Демихов минимизировал время кислородного голодания трансплантируемой головы с помощью «машины, сшивающей кровеносные сосуды». Он пересадил двадцать щенячьих голов (точнее, верхних частей туловища с головой, плечами, легкими, передними лапами и пищеводом, который опорожнялся наружу) во взрослых собак, чтобы посмотреть, каким образом и как долго они смогут просуществовать (обычно эксперимент продолжался от двух до шести дней, однако одна двухголовая собака прожила двадцать девять дней).

* Демихов Владимир Петрович (1916-1998) — советский ученый-экспериментатор, один из основоположников мировой трансплантологии; лауреат Государственной премии СССР (1988). — Примеч. пер.

В своей книге «Пересадка жизненно важных органов в эксперименте» Демихов приводит записи и фотографии, относящиеся к «Эксперименту № 2» от 24 февраля 1954 г. Эксперимент состоял в пересадке головы и передних лап месячного щенка к шее взрослой сибирской лайки. Записи отражают активное, если не радостное, существование щенячьей головы.
«9:00. Донорская голова активно пьет воду или молоко и дергается, как бы пытаясь высвободиться из туловища реципиента.
22:30. При попытке уложить реципиента на кровать пересаженная голова до крови укусила одного из ассистентов за палец.
26 февраля, 18:00. Донорская голова укусила реципиента за ухом, так что реципиент взвизгнул и затряс своей головой».
Двухголовые собаки Демихова обычно погибали в результате иммунных реакций. Подавляющих иммунитет лекарств тогда еще не существовало, поэтому иммунная система целой собаки отвергала чужеродное тело другой собаки как враждебное. Демихов бился о глухую стену. Он пересадил практически все части и комбинации частей тела собаки другим собакам*, а потом закрыл лабораторию и исчез.

* Когда Демихову надоело пересаживать головы и органы, он начал пересаживать сразу по половине туловища собаки. В его книге приводится описание операции, в которой две собаки были располовинены на уровне диафрагмы, а затем их верхние и нижние части были сшиты между собой. Как объяснил ученый, такой подход помогает сохранить время по сравнению с пересадкой двух или трех индивидуальных органов. Учитывая, что поврежденные спинномозговые нервы восстановить не удается и нижняя часть туловища останется парализованной, подобный подход не вызвал большого энтузиазма медиков. — Примеч. авт.

Если бы Демихов был более осведомлен в вопросах иммунологии, его научная карьера могла бы сложиться совершенно иначе. Он смог бы понять, что головной мозг пользуется так называемой «иммунной привилегией» и может жить, пользуясь кровью другого организма, без отторжения на протяжении нескольких недель. В частности, гематоэнцефалический барьер защищает мозг и предотвращает его отторжение, в отличие от других органов и тканей. Вскрытие показывало, что различные ткани пересаженных собачьих голов в экспериментах Гатри и Демихова начинали отекать и кровоточить через пару дней после операции, в то время как головной мозг был в полном порядке.
И вот тут начинаются странности.
В середине 1960-х гг. нейрохирург по имени Роберт Уайт начал проводить опыты с «изолированными образцами мозга», то есть с живым мозгом, взятым у одного животного и подключенным к системе циркуляции другого животного. В отличие от экспериментов Гатри и Демихова с целыми головами, изолированные мозги, лишенные лиц и органов чувств, обладали только функциями памяти и мышления. Учитывая, что многие из этих собачьих и обезьяньих мозгов вживлялись в шею или брюшную полость других животных, это было к лучшему. Мало интересного можно найти в чужом животе, это не то место, где хочется поселиться на всю оставшуюся жизнь.
Уайт подумал, что большинство нормальных функций головного мозга в процессе трансплантации можно поддерживать путем охлаждения мозга для замедления процессов клеточного распада (этот подход используется сегодня при извлечении органов для трансплантации). В результате индивидуальность (психика, дух, душа) животных могла продолжить существование без собственного тела или каких-либо собственных чувств внутри другого организма. На что это могло быть похоже? Какова цель подобного эксперимента? Собирался ли Уайт в один прекрасный день пересадить человеческий мозг? Что представляет собой человек, в голове которого рождаются подобные идеи?
Чтобы ответить на эти вопросы, я решила навестить Уайта в Кливленде, где он жил после ухода на пенсию. Мы договорились встретиться на станции метро Health Care Center, расположенной под зданием лаборатории, где он провел свои исторические эксперименты и которая была сохранена как музей. Я приехала на час раньше и бродила вокруг метро в поисках местечка, где можно было бы выпить кофе и еще раз проглядеть статьи Уайта.
Мне не попалось ничего подходящего, и поэтому я отправилась в госпиталь и уселась на газоне возле паркинга.’ Я слышала, что Кливленд переживает что-то вроде второго рождения, но, по-видимому, это относилось к какой-то другой части города. Скажу только, что я не согласилась бы провести здесь остаток дней, хотя, наверное, в некоторых кварталах жить все же лучше, чем в животе у обезьяны.
Уайт ведет меня по госпитальным коридорам. Мы проходим через отделение нейрохирургии и поднимаемся по лестнице в его бывшую лабораторию. Сейчас ему семьдесят шесть лет. Он похудел со времени своих знаменитых экспериментов, но в целом мало изменился. Его ответы несколько механические и терпеливые: именно такие вы готовы услышать от человека, которому сотни раз задавали одни и те же вопросы.
«Ну, вот мы и пришли», — говорит Уайт. Табличка у двери гласит «Лаборатория неврологических исследований». Шаг за дверь — это шаг в 1968 г., когда стены исследовательских лабораторий еще не окрашивали полностью в белый цвет, а все лабораторное оборудование не делали целиком из нержавеющей стали. Здесь столы из тусклого черного камня с белыми разводами, шкафы и ящики деревянные. Пыль давно не вытирали, а одно окно полностью заросло плющом. Колпаки флуоресцентных ламп напоминают формочки для льда.
«Здесь мы кричали „Эврика“ и водили хоровод», — вспоминает Уайт. Честно говоря, тут немного места для танцев. Это маленькая, загроможденная комната с низким потолком. Имеется пара стульев для ученых и небольшого размера операционный стол для макак-резусов.
Что происходило в мозгу обезьяны, когда Уайт с коллегами танцевали? Я спрашиваю его, как он представляет себе состояние существа, у которого остаются только мысли. Я, конечно, не первый журналист, задающий ему этот вопрос. Легендарная Ориана Фаллачи* спрашивала об этом нейрофизиолога Лео Массопаста, работавшего с Уайтом, в интервью журналу Look в ноябре 1967 г. Доктор Массопаст дал блестящий ответ: «Я думаю, что лишенные чувств существа могут думать быстрее. Я точно не знаю, какие у них мысли. Мне кажется, остаются главным образом воспоминания, информация, запасенная тогда, когда у них было тело. Новой информации быть не может, поскольку нет возможности получить какой-либо опыт. Хотя и само это состояние является новым опытом».

* Легендарная журналистка, любившая задавать неприятные вопросы главам государств, от Киссинджера до Арафата («человека, рожденного, чтобы раздражать»). Фаллачи задела Уайта тем, что придумала имя никому не известной лабораторной обезьянке, чей мозг она увидела отделенным от тела, и написала примерно следующее: «Пока происходило изъятие мозга, никто не обращал внимания на безжизненное тело Либби. Профессор Уайт мог бы подсоединить и его к источнику крови и заставить жить без головы. Но профессор Уайт не сделал этого, и тело лежит здесь, забытое всеми». — Примеч. авт.

Уайт уходит от прямого ответа. Он вспоминает исследования, проводившиеся в 1970-х гг. в полностью изолированных помещениях. Находившиеся там люди не получали никаких сигналов: ничего не слышали, не видели, не ощущали никакого запаха или вкуса. Они без помощи Уайта подошли вплотную к состоянию головного мозга, помещенного в коробку. «Люди [в этих условиях] буквально сходили с ума, — говорит Уайт, — причем это длилось совсем недолго». Хотя безумие для большинства людей также является новым опытом, никто, кажется, не высказал желания предоставить свой мозг для изъятия. И, конечно, Уайт не мог никого заставить это сделать, хотя, возможно, ему приходила в голову кандидатура Орианы Фаллачи. «И тут, — говорит Уайт, — возникает вопрос о целях этого эксперимента. Чем он может быть оправдан?»
Так чем же может быть оправдан эксперимент с макакой? Выясняется, что эксперименты на изолированном мозге были лишь ступенькой для решения проблемы поддержания жизни целой головы на новом теле. В то время, когда Уайт начал свои эксперименты, появились первые иммуносупрессоры и было решено множество проблем, связанных с отторжением тканей. Если бы Уайт и его группа смогли поддерживать в функциональном состоянии изолированный мозг, они могли бы перейти к работе с целыми головами. Сначала обезьяньи головы, а потом, как они надеялись, и человеческие.
Мы перенесли нашу беседу из лаборатории Уайта в расположенный поблизости ресторан восточной кухни. Советую вам никогда не заказывать баклажанную икру или какую-нибудь другую полужидкую еду серого цвета, если собираетесь беседовать на тему обезьяньего мозга.
Уайт воспринимал операции тех лет не как трансплантацию головы, а как трансплантацию всего тела. Взгляните на эту ситуацию таким образом: вместо того чтобы получить один или два донорских органа, умирающий реципиент получает целое тело от трупа с мертвым мозгом, но бьющимся сердцем. В отличие от Гатри и Демихова с их многоголовыми монстрами, Уайт собирался удалять голову донора и помещать на ее место новую. Логично, по мнению Уайта, чтобы реципиентом нового тела был полностью парализованный человек. По словам Уайта, продолжительность жизни полностью парализованных людей обычно меньше, чем у здоровых людей; их органы начинают отказывать раньше, чем в норме. Помещая их головы на новые тела, можно продлить их жизнь на десять или двадцать лет, не слишком ухудшая качество их жизни. Дело в том, что такие люди полностью парализованы и нуждаются в искусственном дыхании, однако все, что расположено выше шеи, у них работает нормально. То есть трансплантируемая голова. Поскольку пока не существует методов хирургического восстановления поврежденных спинномозговых нервов, человек по-прежнему останется парализованным, но будет жить. «Голова может слышать, видеть, ощущать вкус, — говорит Уайт. — Она может читать и слушать музыку. А шея может использоваться для воспроизведения звуков, как у мистера Рива»*.

* Речь идет о Кристофере Риве (1952-2004) — американском актере, режиссере и общественном деятеле. Во время съемок одного из фильмов Рив упал с лошади и повредил позвоночник, в результате чего остался до конца жизни полностью парализованным. Рив не мог самостоятельно дышать, а говорил с помощью встроенного в трахею аппарата. — Примеч. пер.

В 1971 г. Уайту удалось невозможное. Он отрезал голову одной обезьяны и присоединил ее к основанию шеи второй обезглавленной обезьяны. Операция длилась восемь часов и потребовала присутствия множества ассистентов, каждому из которых были выданы подробнейшие инструкции, включая указания, где стоять и что говорить. За несколько недель до проведения операции Уайт приходил в операционную с мелом и размечал на полу положение каждого действующего лица с помощью кругов и стрелок. На первом этапе обеим обезьянам в трахею были введены трубки, и животных подсоединили к аппарату искусственного дыхания, что давало возможность перерезать дыхательное горло. Далее Уайт перерезал шеи обеих обезьян, оставив только позвоночник и основные кровеносные сосуды — две сонные артерии, ведущие кровь к головному мозгу, и две яремные вены, уводящие кровь обратно к сердцу. Затем он обточил кость в верхней части шеи обезьяны, являвшейся донором туловища, и надел на нее металлическую пластинку, а потом проделал то же самое с нижней частью головы. (После сшивания сосудов эти две пластинки соединялись друг с другом винтами.) Затем, используя длинную и гибкую трубку, он соединил кровеносную систему с новой головой. В конечном итоге, голова была отрезана от системы циркуляции в собственном теле.
Конечно, я очень сильно упрощаю описание всей процедуры. На самом деле, ее, конечно же, нельзя было выполнить с помощью перочинного ножа и набора для шитья. Если вас интересуют подробности, обратитесь к июльскому выпуску журнала Surgery за 1971 г., в котором напечатана статья Уайта с рисунками. На моей любимой иллюстрации изображено тело обезьяны с расплывчатыми очертаниями головы на плечах, указывающими место, на котором раньше была настоящая голова, а кривая стрелка направлена к телу второй обезьяны, на шее которой теперь находится голова первой обезьяны. Рисунки придают аккуратный и деловой вид операции, которая наверняка была ужасной и кровавой. Вот так же и схемы эвакуации пассажиров в самолете изображают аварийную ситуацию в нейтральных и будничных тонах. Уайт снимал операцию на пленку, но никакие уговоры не заставили его показать мне фильм. Он сказал, что в нем слишком много крови.
Думаю, меня бы тронуло не это. Что бы на меня подействовало, так это взгляд обезьян, проснувшихся после наркоза и понявших, что происходит. Уайт описывал этот момент в упомянутой выше статье «Обменная трансплантация голов у обезьян»: «Каждая голова воспринимала внешние проявления. Глаза следили за перемещением людей и объектов, попадавших в их поле зрения. Головы оставались в достаточно недружелюбном настроении, что выражалось в том, что они кусались при оральной стимуляции». Когда Уайт поместил им в рот пищу, они ее пережевывали и пытались проглотить (что было злой шуткой, учитывая, что их пищеводы не были соединены с желудком). Обезьяны жили от шести часов до трех дней; большинство из них погибало в результате отторжения тканей или от кровотечения. (Для предотвращения образования тромбов в соединенных артериях животным вводили антикоагулянты, что вызывало кровотечение.)
Я спросила Уайта, не обращались ли к нему когда-нибудь добровольцы, готовые завещать свою голову. Он ответил, что один состоятельный, пожилой и полностью парализованный житель Кливленда заявил, что если к моменту его смерти трансплантационная хирургия будет в значительной степени усовершенствована, он готов вступить в игру. Здесь ключевое слово «усовершенствована». Проблема с людьми состоит в том, что никто не хочет быть первым. Никто не хочет, чтобы тренировались именно на его голове.
Если бы кто-то согласился, взялся бы Уайт за эту операцию?
«Конечно. Я не вижу причины, почему это не сработало бы на человеке». Уайт сомневается, что первая трансплантация человеческой головы будет совершена в Соединенных Штатах, чему виной огромное количество бюрократических формальностей и сопротивление введению радикально новых методов. «Речь идет о революционном изменении. Люди не могут понять, что речь идет о трансплантации всего тела или трансплантации головы, трансплантации мозга или даже души. Кроме того, есть и другие соображения. Люди скажут, что, мол, используя все органы из этого тела, можно спасти множество людей, а вы хотите отдать все тело одному, да к тому же парализованному!»
Но есть другие страны, с менее жесткими законами относительно использования тел, которые с удовольствием предоставили бы Уайту возможность провести историческую операцию трансплантации головы. «Я мог бы сделать это завтра в Киеве. А еще больше меня ждут в Германии и в Англии. И в Доминиканской Республике. Они хотят, чтобы я сделал это. Италия тоже хочет, чтобы я это сделал. Но где взять денег?» Даже в США вопрос о финансировании не решен. Как замечает Уайт: «Кто будет финансировать исследования, когда операция стоит так дорого и приносит пользу лишь небольшому количеству больных?»
Допустим, что кто-то даст деньги на исследования и предложенная Уайтом процедура окажется приемлемой. Наступит ли такой день, когда люди, чьи тела умирают от какой-то неизлечимой болезни, будут просто получать новые тела и на десятки лет удлинять свою жизнь, хотя бы, цитируя Уайта, в виде лежащей на подушке головы? Возможно. Более того, с расширением возможностей репарации поврежденных спинномозговых нервов в один прекрасный день хирурги начнут делать такие операции, что головы смогут приподниматься со своих подушек и начнут контролировать движение своих тел. У нас нет причин не верить, что такой день наступит.
И все же достаточно причин, чтобы в этом сомневаться. Вряд ли страховые компании захотят покрывать расходы на подобные дорогостоящие операции, что сделает такую форму продления жизни доступной лишь для самых богатых людей. Имеет ли смысл использовать медицинские ресурсы на продление жизни смертельно больных и чрезвычайно богатых людей? Не должны ли мы, наша культура, воспитывать более нормальное отношение к смерти? Уайт не считает, что сказал в этом деле последнее слово. Кажется, он все еще хочет его сказать.
Удивительно, но Уайт — католик, член Папской Академии наук — группы из семидесяти восьми знаменитых умов (с туловищами), которые каждые два года собираются в Ватикане, чтобы информировать папу о состоянии научных исследований в тех областях, которые особенно волнуют церковь: стволовые клетки, клонирование, эвтаназия и даже жизнь на других планетах. С одной стороны, это странное место для Уайта, учитывая, что в рамках католической религии принято считать, что душа обитает во всем теле, а не только в головном мозге. Этот вопрос обсуждался в одной из бесед Уайта с его святейшеством. «Я сказал ему: „Да, Ваше Святейшество, я действительно полагаю, что человеческий дух, или душа, физически расположен в головном мозге“. Папа взглянул на меня напряженно и ничего не ответил». Уайт умолкает и глядит вниз, в свою чашку с кофе, возможно, жалея о своей тогдашней откровенности.
«Папа всегда глядит несколько напряженно, — прихожу я на помощь. — Я имею в виду его здоровье и все такое». Я задумываюсь над тем, может ли папа рассматриваться в качестве подходящего кандидата для трансплантации всего тела. «Один Бог знает, сколько в Ватикане денег...» Уайт бросает на меня быстрый взгляд. Поймав этот взгляд, я решаю, что не стоит говорить Уайту о моей коллекции новых фотографий папы с некоторыми странностями в одежде. По его взгляду я понимаю, что напоминаю «небольшую фекальную пробку».
Уайту очень хотелось бы, чтобы церковь изменила свое определение смерти с «момента, когда душа покидает тело» на «момент, когда душа покидает мозг». Особенно учитывая, что католицизм принимает и концепцию смерти мозга, и практику пересадки органов. Но его святейшество, как головы обезьян Уайта, остался в недружелюбном настроении.
Вне зависимости от того, как будут продвигаться исследования в области трансплантации целых тел, Уайт или кто-то другой, кто захочет отрезать голову от трупа с бьющимся сердцем и прикрутить ее на другое тело, встретится с очень серьезными трудностями при получении согласия донора. Единственный изъятый из тела орган становится безличным, неидентифицируемым. Гуманитарная польза от его передачи перевешивает эмоциональный дискомфорт, связанный с его изъятием, по крайней мере для большинства из нас. Но вот трансплантация целого тела — это другое дело. Согласятся ли когда-нибудь сами люди или члены их семей отдавать целое тело для улучшения здоровья незнакомого человека?
Возможно. Это уже случалось прежде. Хотя раньше целительные мертвые тела никогда не находили дороги в операционную. Скорее, они попадали в аптеки: в виде кремов для местного применения, настоек или капсул. На протяжении столетий целые человеческие тела, а также их части были главным источником фармацевтических средств в Европе и Азии. Некоторые действительно добровольно соглашались превратиться в лекарство. Если в XII веке стареющие люди на Аравийском полуострове давали согласие стать «засахаренной мумией» (см. рецепт в следующей главе), то можно себе представить, что современный человек согласится стать чьим-то чужим телом. Впрочем, я все же с трудом себе это представляю.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Похожие:

Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconШарлин Харрис День мертвеца Харпер Конноли 1
Харпер Коннелли получила свой дар после того, как в нее ударила молния. Девушка может определить, где находится тело умершего человека,...
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconАннотация Роман «Другое тело»
Богородицыны слезы и заклинание, начертанное на дне бокала. Вечное желание человека узнать, что суждено ему в будущем, соединяется...
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconThe psychology of human destiny эрик Берн Люди, которые играют в игры
Первая. Общие соображения Что мы говорим после того, как сказали "Здравствуйте"? 1
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconThe psychology of human destiny эрик Берн Люди, которые играют в игры
Первая. Общие соображения Что мы говорим после того, как сказали "Здравствуйте"? 1
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconCompilation prepared by the Office of the High Commissioner for Human...

Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconSummary prepared by the Office of the High Commissioner for Human...

Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) iconДжон максвелл, Джим дорнан как стать влиятельным человеком
С. Maxwell, Jim Doman. Becoming a Person of Influence. How to Positively Impact the Lives of Others
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) icon«Тело это являемая жизнь души. Душа есть воспринимаемая жизнь тела.» Карл Густав Юнг
Обретая тело, я обретаю себя. Я двигаюсь — значит живу и привожу в движение мир. Меня нет без тела и я существую как тело. Лишь в...
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) icon«Тело это являемая жизнь души. Душа есть воспринимаемая жизнь тела.» Карл Густав Юнг
Обретая тело, я обретаю себя. Я двигаюсь — значит живу и привожу в движение мир. Меня нет без тела и я существую как тело. Лишь в...
Кадавр. Как тело после смерти служит науке (Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers) icon«Тело это являемая жизнь души. Душа есть воспринимаемая жизнь тела.» Карл Густав Юнг
Обретая тело, я обретаю себя. Я двигаюсь — значит живу и привожу в движение мир. Меня нет без тела и я существую как тело. Лишь в...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
www.userdocs.ru
Главная страница