Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция


Скачать 11.53 Mb.
НазваниеПрофессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция
страница5/75
Дата публикации05.03.2013
Размер11.53 Mb.
ТипДокументы
www.userdocs.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   75
(лат.) (букв.: «то, что должно быть завершено») — «завершение», «заключение», «итог».

13 «е concessis» (лат.) — согласие, основанное на принятии тезиса противника или же на взаимном принятии оппонентами основополагающих посылок друг друга.


43

Стало быть, я начну с допущения: применительно к Библии было успешно доказано все, что только мог в самые счастливые минуты пожелать доказать относительно Библии самый ученый теолог. Именно данные книги — и никакие иные — входят в канон; все они достоверны и полны; их авторы надежны и достойны доверия, можно сказать даже: кажется, будто каждая буква тут богодухновенна (большего утверждать нельзя, поскольку божественное вдохновение остается предметом веры, чем-то качественно диалектическим, чем-то, не поддающимся количественному исчислению). Более того, во всех этих священных книгах нет ни малейшего следа взаимных противоречий. И давайте будем последовательны, принимая нашу гипотезу. Ведь стоит появиться сомнению хотя бы в одном слове, как скобки возникают вновь, и филологическо-критическая возня сразу же уведет нас в сторону от главной проблемы. В общем и целом, все, что нам нужно здесь, чтобы оставить проблему ясной и простой, — это своего рода диетическая предосторожность, отказ от всяких ученых зацепок, которые так быстро —раз, два, три! — способны превратиться в скобки, рассчитанные на ближайшие сто лет. Возможно, это не так просто, как кажется, и подобно тому как человек каждую минуту, часто даже не задумываясь об этом, подвергается смертельной опасности, диалектическое рассуждение постоянно подвергается опасности — опасности скатиться к новым скобкам. Это проявляется и в большом, и в малом, потому-то человеку постороннему так скучно бывает присутствовать при ученых диспутах: обычно, начиная со второго раунда, диспут уже скатывается к подобным скобкам и начинает все быстрее и быстрее уходить в сторону от истинной проблемы. Соответственно, тут нужна поистине фехтовальная ловкость, чтобы раздразнить противника и выманить его из укрытия, — нужно же как-то выяснить, имеем мы дело с призовым диалектическим скакуном или же с лошадкой, которая, закусив удила, несется к ближайшим скобкам, с лошадкой, которая тут же сбивается на галоп, стоит лишь завести речь о скобках. Как часто бывает, что целая человеческая жизнь проходит подобным образом — начиная с ранней юности все в тех же скобках! Но сейчас я прерву на время свои моральные рассуждения, направленные на общее благо, — рассуждения, призванные возместить нехватку историко-критической эрудиции. Достаточно сказать, что мы согласились с допущением: со Священным Писанием все в полном порядке. Что тогда? Значит ли это, что человек, который прежде не верил, хоть на шаг приблизился к вере? О нет, ни на шаг. Вера не выступает итогом последовательного научного рассуждения — однако вместе с тем она не приходит и


44

непосредственно. Напротив, внутри ученой объективности теряется та бесконечная, личная, страстная заинтересованность, которая является единственным условием веры, тем ubique et nusquam14, где вера только и может возникнуть. А. может быть, тот, кто уже верил прежде, получил нечто новое в силе и мощи своей веры? О нет, вовсе нет; что толку для него во всем этом искусном знании, в этой уверенности и надежности, что, затаившись, ждет у дверей веры и стремится поглотить ее. Верующий человек пребывает в таком сложном и неустойчивом положении, что ему поистине понадобится множество усилий, много страха и трепета, чтобы не впасть в искушение и не спутать знание с верой. До сих пор вера видела в неуверенности своего благожелательного наставника, тогда как теперь уверенность и надежность станут ее худшими врагами. Иначе говоря, если убрать страсть, вера больше не будет существовать, а надежность и страсть никак не могут поладить между собой. В качестве примера можно воспользоваться аналогией. Тому, кто верит в Бога и в Провидение, гораздо легче сохранить свою веру, гораздо легче обрести истинную веру, а не какую-нибудь иллюзию, пока он пребывает в несовершенном мире, где страсть постоянно бодрствует, чем в мире совершенном. В совершенном мире вера была бы невозможной. Потому в Писании сказано, что вечность отменяет веру15. А потому как же замечательно, что эта праздная гипотеза, это благородное желание критической теологии остается недостижимым, — ведь даже самое полное осуществление этого желания все равно оставалось бы всего лишь приближением. И как же замечательно все складывается для ученых —ведь вина никоим образом не может лечь на них! Даже если бы все ангелы соединили свои усилия, все это привело бы всего лишь к некоторому приближению, поскольку в историческом знании всякая надежность и уверенность есть не более, чем приближение, — однако этого заведомо слишком мало, чтобы построить на этом вечное блаженство.

Но, скажем, я приму сейчас противоположное допущение: врагам христианства удалось доказать все, чего они могли только пожелать применительно к Священному Писанию, — и надежность этого доказательства превосходит самое страстное желание самого яростного врага—что тогда? Значит ли это, что противникам удалось упразднить христианство? Никоим образом. Нанесли ли они какой-либо ущерб верующим? О нет, ни в малейшей степени. Обрели ли они право укло

14 «ubique et nusquam» (лат.) — «везде и нигде».

См. 1 Коринф., 13.8-13, особенно 9-10: «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится».


45

ниться от ответственности, коль скоро сами они не являются верующими? Вовсе нет. Даже если все эти книги не написаны указанными авторами и не являются исторически надежными, если они не полны и не могут считаться богодухновенными (а надежно это доказать нельзя, поскольку божественное вдохновение — это предмет веры), отсюда еще не следует, что сами эти авторы не существовали, и прежде всего, отсюда не следует, что Христос не существовал. В этом смысле верующий может все так же свободно придерживаться своей веры — заметим, так же свободно, как и прежде —ибо прими он христианство на основе некоторого доказательства, он тотчас же оказался бы на грани утраты своей веры. Если дело дойдет до этого, верующий всегда будет ощущать некоторую долю своей вины: пожелай он когда- либо надежных доказательств, он тем самым заранее отдал бы победу в руки неверия. Однако тут есть некоторая трудность, которая вновь заставляет меня обратиться к ученой теологии. Ради кого, в конце концов, приводятся все эти доказательства? Вере они ни к чему, более того, вера считает надежные доказательства своим врагом. Но как только вера начинает стыдиться себя самой, как только она начинает вести себя подобно молодой влюбленной девушке, не довольствующейся любовью, но втайне стыдящейся своего возлюбленного и потому постоянно ищущей доказательств, что он — существо исключительное, короче, как только вера теряет страсть, то есть как только она перестает быть верой, — ей сразу же нужны доказательства, чтобы сохранить уважение неверующих. Увы! Не хочется даже вспоминать, что говорится по этому поводу, какое смешение основных категорий можно найти в риторических благоглупостях церковных авторов. Вера, поминаемая всуе (вполне современная подмена — «как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу»—Иоанн, 5.44), конечно же, не станет и не сможет вынести мученичества, и в наши дни слова, исполненные истинной веры, —это, пожалуй, слова, наиболее редко звучащие в Европе. Спекулятивная мысль сумела наконец понять всё, всё, всё! Церковный автор все еще практикует некоторую сдержанность; он признает, что пока еще не понял всего; но он признает также, что стремится понять (ах, бедняга, — это поистине смешение основных категорий!). «Если существует человек,— говорит он,— человек, который понял всё, то я, со своей стороны, признаю (увы! он слишком робок и не сознает, что иронию здесь нужно обращать против других), что я еще не понял всего и не все могу доказать, —ну что ж, это всего лишь означает, что мы, из малых сих (увы! он ощущает свою малость и недостаточность не там, где надо), вынуждены


46

довольствоваться верой». (Бедная, непонятая, высшая страсть — вера: это ей, бедной, приходится довольствоваться такими защитниками; и бедняга-проповедник: он до сих пор так и не осознал, в чем состоит суть проблемы! Бедный интеллектуальный нищий Пер Эриксен, который не вполне преуспел в учености и знаниях, но у которого зато есть вера; у него есть вера, та вера, которая обращала рыбаков в апостолов, та вера, которая может двигать горами — если только она реально присутствует!)

Когда предмет рассматривается объективно, субъект не может бесстрастно построить свое отношение к самому решению —и уж точно никак не может быть страстно, бесконечно заинтересованным. Быть бесконечно заинтересованным относительно того, что в лучшем случае всегда остается некоторым приближением,-—значит неминуемо вступать в противоречие с самим собою, а следовательно, становиться смешным. Если страсть все равно полагается здесь, мы получаем в результате зелотов16. Для бесконечно заинтересованной страсти каждая буква имеет бесконечную значимость17. Ошибка тут не в бесконечно заинтересованной страсти, но в том, что объект этой страсти становится всего лишь объектом некоего приближения.

Объективный взгляд, однако же, продолжает сохраняться из поколения в поколение как раз потому, что индивиды (то есть наблюдатели) становились все более и более объективными —- и все менее бесконечно, страстно заинтересованными. И предположив, что на этом пути можно продолжать доказывать или продолжать искать доказательств, подтверждающих истинность христианства, мы приходим к чему-то поистине примечательному: как только мы завершим процесс доказательства, христианство перестанет существовать как нечто в настоящем, оно станет чем-то историческим до такой степени, что полностью уйдет в прошлое; тогда истинность этого прошлого явления, иначе говоря, его историческая истинность, будет наконец доведена до некоторой степени надежности и достоверности. И в этом смысле сбудется наконец пророчество из Евангелия от Луки (18.8): «Но Сын Человеческий пришед найдет ли веру на земле?»

16Зелоты— радикальное направление в иудаизме; зелоты были известны своей крайней нетерпимостью.

1 ?Тем самым объективная точка зрения доводится до абсурда, и, соответственно, вместо нее полагается субъективность. Если мы спросим теперь, почему крошечная буква имеет здесь бесконечную значимость, ответ будет таков: потому что субъект бесконечно заинтересован. Стало быть, тут всегда перевешивает именно бесконечная заинтересованность субъекта. (Примеч. Кьеркегора.)


47

Чем более объективным становится наблюдатель, тем менее он склонен основывать вечное блаженство — то есть свое собственное вечное блаженство — на своем отношении к этому наблюдению, поскольку вечное блаженство остается реальным вопросом только для охваченной страстью, бесконечно заинтересованной субъективности. Наблюдатель (будь он ученым исследователем или всего лишь упрямым членом общины) теперь, достигнув пределов своей жизни, начинает постигать самого себя объективно: «В годы моей юности некоторые из книг Священного Писания подвергались сомнению. Теперь их надежность доказана, однако в последнее время возникли сомнения относительно других книг Писания, в которых никто не мог усомниться прежде. Я уверен, что рано или поздно появится ученый, который докажет...» — и так далее в том же роде.

С достойным восхищения героизмом исполненный скромности объективный субъект держится чуть в стороне; он всецело к вашим услугам и готов принять истину, как только последняя будет достигнута. Однако цель, к которой он стремится, все еще далека (это несомненно так, поскольку процесс приближения может длиться сколъ угодно долго) — и пока трава растет, сам наблюдатель успевает умереть18, сохраняя полное спокойствие, ибо он объективен. О, объективность, недаром же тебя так восхваляют! Ты способна добиться всего; ни один убежденный верующий никогда не был до такой степени уверен в своем вечном блаженстве, и, прежде всего, не был настолько уверен в том, что никогда его не утратит, как в этом уверен объективный субъект! Должно быть, все-таки, такая объективность и такая скромность совершенно непригодны здесь, должно быть, они совершенно не сочетаются с христианством. Если это так, весьма сомнительной представляется и возможность войти внутрь христианства подобным образом. Христианство есть дух; дух есть нечто внутреннее, внутреннее есть субъективность; субъективность по самой своей сути есть страсть, а максимумом такой страсти является бесконечная, лично заинтересованная страсть, обращенная к собственному вечному блаженству.

Как только мы убираем субъективность, как только мы лишаем субъективность страсти, а страсть — ее бесконечной заинтересованности, решение вообще невозможно — ни по этому, ни по любому другому вопросу. Всякое решение, всякое сущностное решение укоренено в субъективности. И ни в одной точке своего пути наблюдатель (а объек

18Слегка измененная датская поговорка: «Пока трава росла, кобыла успела сдохнуть».


48

тивный субъект выступает именно наблюдателем) не имеет бесконечной нужды прийти к решению, ни в одной точке своего пути он не способен увидеть возможность для такого решения. В этом-то и заключается ложность объективности, ложность всякого опосредования — оно всегда проходит через длительный процесс, где ничто не сохраняется и ничто не решается, поскольку движение здесь постоянно поворачивает вспять, объективность ходит кругами, а само это движение превращается в химеру, ибо спекулятивная мысль всегда крепка задним умом19.

19Только в свете этого мы можем понять весь скептицизм гегелевской философии, которую обычно так восхваляют за ее позитивность. Согласно Гегелю, истина есть всемирно-исторический процесс. Каждое поколение, каждая стадия этого процесса имеют свое законное место внутри целого, обладая, однако же, лишь частью истины. Решившись пренебречь некоторой долей заключенного здесь шарлатанства, — поскольку системе существенно помогает и то молчаливо подразумеваемое допущение, что поколение самого Гегеля или следующее за ним поколение выступает imprimatur (здесь: «высшим цензором»), поскольку именно данное поколение является последним и вся всемирная история завершается им, — мы неминуемо погрузимся в глубокий скептицизм. Исполненный страсти вопрос о вере даже не встает здесь, поскольку философии прежде удалось хитростью заставить индивидов стать объективными. Позитивная гегелевская истина так же обманчива, как счастье, предлагавшееся ранее язычеством. Только после, задним числом тут возможно сказать, был ли я счастлив, — так что следующее поколение способно различить, какую долю истины несло в себе поколение предыдущее. Величайший секрет этой системы (пусть он останется unter uns («между нами») как секрет, в который посвящены только гегельянцы) весьма близок к софизму Протагора: «Все относительно», — с той лишь разницей, что здесь все становится относительным внутри продолжающегося процесса. Но ни одному живому существу нет никакого толка от этой системы, и если только этот человек знает анекдот Плутарха (из «Моральных рассуждений») о лакедемонянине Евдамидасе, эта история непременно придет ему на ум. Когда Евдамидас увидел в академии дряхлого Ксенократа, который со своими учениками был все еще занят поисками истины, он воскликнул: «Когда же он успеет употребить эту истину?» Вероятно, именно этот постоянный прогресс привел к недоразумению, в силу которого многие полагают, будто вырваться из-под чар гегельянства весьма трудно. Вовсе нет; для этого довольно обычного здравого смысла, острого чувства комического и немного греческой атараксии. Оставляя в стороне логику, — но также отчасти и в логике всей системы, ввиду того двусмысленного света, которого сам Гегель вовсе не стремился избежать, — сам Гегель и с ним все гегельянство предстают как те, кто неустанно упражняется в комическом. К нынешнему времени покойный Гегель уже, вероятно, встретил того, кто по всем статьям превосходит его, — покойного Сократа, и Сократу было над чем посмеяться, — если, конечно, сам Гегель не изменился. Поистине, тут Сократ встретил наконец человека, с которым стоит поговорить и которому стоит задать пару вопросов (иногда Сократ мечтал задать вопросы всем умершим) в настоящем сократическом духе, то есть: знает тот нечто или же ничего не знает. И сам Сократ должен был бы существенно измениться, если на него произвела бы хоть малейшее впечатление попытка Гегеля перечислять все новые параграфы и обещать, что в конечном итоге все как-нибудь прояснится. Возможно, это примечание — наиболее


49

С точки зрения объективности, у нас тут повсюду результатов больше, чем нужно, однако нет и следа действительно решающего итога. И это вполне нормально — именно потому, что решимость укоренена в субъективности, по сути своей — в страсти, максимально же — в бесконечно заинтересованной, личной страсти, обращенной к собственному вечному блаженству.

§ 2. Церковь

Мы не станем рассматривать в нашем рассуждении то, как католическая церковь использует для противостояния нападкам диалектики реальное присутствие Папы Римского20. Однако же и внутри проте

подходящее место, чтобы пожаловаться на то, что меня задело. В «Жизни Поу- ля Мёллера» [подборке текстов, подготовленной к печати Фредериком Христианом Ольсеном и изданной в Копенгагене в 1839-1843 гг.] есть одно-едииственнос упоминание о том, как Мёллер в последние годы относился к Гегелю. Эта сдержанность почтенного редактора объясняется тем, что он, по всей вероятности, руководствовался симпатией и уважением к покойному, равно как и оглядкой на то, что могут сказать по этому поводу другие, что подумает о Мёллере спекулятивно настроенная и почти исключительно гегельянствующая публика. Однако — как раз потому, что он руководствовался симпатией к покойному, — редактор, возможно, повредил общему впечатлению от этого биографического издания. Отнюдь не меньше, чем некоторые юношеские эпизоды из жизни Мёллера, сохраненные внимательным и изящным биографом, достойно внимания и то обстоятельство, что П[оуль] М[ёллер] еще в те времена, когда все здесь у нас были гегельянцами, подходил к этому философу совершенно иначе. Долгое время он отзывался о Гегеле почти с возмущением, пока его здоровая натура и чувство юмора не взяли свое и он не смог позволить себе улыбнуться над гегельянцами (а те, кто помнит П. М. с еще большей ясностью, расскажут также, как громко он мог смеяться). Как можно любить П. М. и при этом забывать о его юморе; как можно восхищаться им и при этом забывать о его здоровой натуре; как можно знать его и при этом забывать о его смехе, который был так хорош, даже когда было не совсем ясно, над чем он смеется (а рассеянность [Мёллера], по правде сказать, часто оставляла собеседника в некотором недоумении). (Примеч. Кьеркегора.)

20В целом, бесконечная рефлексия, внутри которой субъективный индивид впервые может озаботиться вопросом о своем вечном блаженстве, сразу же опознается по следующему обстоятельству: она непременно сопровождается диалектическим отношением. Всякий раз, когда некое слово, предложение, книга, человек, общество, — в общем, что бы то ни было, полагаются в качестве границы, то если мы не рассматриваем эту границу диалектически, она тотчас же становится простым суеверием и узостью. У человека всегда существует желание, одновременно удобное и крайне озабоченное, найти нечто твердое и прочное, нечто, исключающее диалектику, однако уступать такому желанию значит проявлять трусость и лживость по отношению к божественному. Даже самое надежное из всего, что мы имеем, — Откровение, становится ео ipso [как раз в силу этого] чем-то диалектическим, когда я должен присвоить его; даже самое прочное из всего, что существует, то есть бесконечная негативная решимость, которая выступает как способ, каким беско


50

стантизма, после того, как Библия в качестве главной твердыни была отвергнута, многие в качестве единственного прибежища обратились к церкви. Хотя Библия все еще подвергается нападкам, хотя ученые теологи защищают ее всеми доступными лингвистическими и критическими способами, вся процедура теперь кажется частично устаревшей — в основном потому, что мы становимся все более и более объективными, а потому не особенно держимся за серьезные заключения, когда они относятся к вере. Буквоедство, в котором все-таки была своя страсть, совершенно исчезло. А ведь единственной его заслугой и была эта самая страсть. С другой же стороны, оно оставалось вполне комичным. И подобно тому, как рыцарские века завершились приходом Дон Кихота (на завершающей стадии всегда появляется комическая концепция), поэт, комически обессмертив такого несчастного слугу буквы в своем трагико-романтическом произведении, все же дал нам ясно понять, что литературная теология является делом прошлого. Всюду, где присутствует страсть, мы имеем дело также и с романтизмом; человек, наделенный гибкостью и вкусом к страсти, тот, кто знает, что такое поэзия не потому, что зазубрил нечто наизусть, увидит в образе такого героя прекрасное опьянение — нечто сродни тому, как влюбленная девушка сплетает для себя художественное обрамление для Священного Писания, в котором она вычитывает прежде всего повесть о блаженстве собственной эротической любви, — нечто сродни тому, как влюбленная девушка пересчитывает буквы в письме, которое Он ей написал; однако такой человек будет вполне способен увидеть во всем этом и комический элемент. Подобная фигура неизбежно становится предметом насмешек. По какому праву мы тут смеемся — это иной вопрос, поскольку то обстоятельство, что целая эпоха совершенно утратила страсть —это вовсе не предмет для смеха. Смешной аспект зелотизма заключался в том, что бесконечная страсть оказалась направленной на ложный объект (на объект, достигаемый лишь в приближении), однако благой аспект состоял в том, что страсть все-таки там была.

Перевернуть все таким образом, чтобы отказаться от Библии и положиться на церковь —это поистине чисто датская идея. Тем не менее,

нечная форма Бога пребывает внутри индивидуальности, тотчас же становится диалектической. Стоит мне избавиться от диалектического момента, и я делаюсь суеверным и обманом лишаю Бога того момента напряженного присвоения, каким это все было достигнуто. Однако же куда как спокойнее быть объективным и суеверным, похваляясь этим и трубя на всех углах о своей бездумности. (Примеч. Кьеркегора.)


51


я не могу во имя патриотизма ни лично возрадоваться этому «беспримерному открытию» (а именно таково официальное именование этой идеи среди заинтересованных и весьма искусных персон, то бишь создателя идеи и его восхищенных слушателей21), ни счесть желательным, чтобы правительство заказало Те Deum22 от имени всего населения страны, соединившегося в благочестивом благодарственном молебне ввиду такого «беспримерного открытия». Гораздо лучше, а для меня и попросту несравненно проще позволить Грундтвигу оставить при себе именно это: беспримерное открытие. Конечно, одно время ходили слухи, в особенности, когда подобное же движение началось в Германии Делбрюком23 и его сподвижниками, что Грундтвиг на деле обязан своей идеей Лессингу, хотя наш соотечественник и не признает за тем «беспримерности». Даже в этом случае личной заслугой Грундтвига будет то, что ему удалось превратить небольшой сократический аргумент, сформулированный в виде проблемы с искуснейшей мудростью, редчайшим скептическим умением и превосходной диалектикой, в некую вечную, беспримерную, всемирно-историческую, абсолютную, достигающую небес, озаренную солнцем истину. Однако даже допустив, что со стороны Грундтвига здесь и была некоторая преемственность (хотя я сам вовсе не допускаю ничего подобного, поскольку беспримерное открытие в самой своей беспримерной абсолютности несет на себе несомненный отпечаток Грундтвиговой оригинальности), было бы тем не менее несправедливым сказать, что все тут попросту заимствовано у Лессинга, поскольку во всем, что выходит из-под пера Грундтвига, нет ровным счетом ничего, что могло бы напомнить нам Лессинга, или что этот великий мастер постижения мог бы с беспримерной уверенностью востребовать как принадлежащее ему имущество. Если бы, по крайней мере, было сказано, что это мудрый диалектик магистр Линдберг24, одаренный главный поверенный и храни

21 Одним из тех, о ком с таким сарказмом отзывается Кьеркегор, был датский теолог и общественный деятель Николай Фредерик Грундтвиг (Nicolai Frederik Grundtvig).

22«Те Deum» (лат.) — «[Слава] Тебе, Господи», то есть благодарственный молебен.

23Речь идет о немецком теологе Иоганне Фридрихе Фердинанде Делбрюке (Johann Friedrich Ferdinand Delbrьck), авторе книги об учении Филиппа Меланхто- на; книга была частично переведена на датский и откомментирована все тем же Грундтвигом.

24Якоб Христиан Линдберг (Jacob Christian Lindberg) —датский теолог; был близок к Грундтвигу, а также к Петеру Христиану Кьеркегору, брату Сёрена Кьеркегора.


52

тель беспримерного открытия, возможно, и обязан чем-то Лессингу, это было бы отчасти похоже на правду. Во всяком случае, открытие многим обязано таланту Лессинга, коль скоро именно благодаря ему оно получило окончательную форму и поневоле приобрело видимость диалектической оболочки, став менее оторванным от всего остального, менее беспримерным — и несколько более приемлемым для обычного здравого смысла.

Грундтвиг верно подметил, что Библия никак не может противостоять напору сомнения, однако он не заметил при этом, что главной причиной тут было то, что и нападение, и оборона были равно укоренены в методе приближения, — методе, который в своем постоянно длящемся стремлении не может быть диалектически адекватным для бесконечно важного решения о том, на чем нам основывать свое вечное блаженство. Поскольку он не сознавал этого диалектически, было чистой удачей, чтоб он вообще сумел выйти за пределы предположений, внутри которых библейская теория имеет свои великие заслуги, свою почтенную ученую значимость. Однако удача—-это не то, на что можно полагаться применительно к диалектическому моменту. По правде говоря, было куда более вероятным, что со своей теорией церкви он в конце концов так и останется в кругу все тех же допущений. Оскорбительные слова по поводу Библии, которыми он некогда действительно обидел лютеран старшего поколения, оскорбительные слова и прямой диктат вместо мыслей могут, конечно, удовлетворить только самых преданных последователей — но когда это происходит, видишь, что они и впрямь довольны. Когда хвастливым речам недостает мысли, всем прочим нетрудно заметить, что отсутствие мыслей сказывается и в некоторой развязности выражений.

Подобно тому, как прежде Библия была призвана объективно решать, что является сущностно христианским, а что нет, теперь предполагается, что главной надежной и объективной твердыней является церковь. Точнее, это так называемое Живое Слово церкви, Символ веры и Слово вместе с таинствами.

Сейчас впервые всем стало ясно, что к проблеме следует подходить объективно. Скромный, непосредственный, совершенно не рефлектирующий субъект остается в наивном убеждении, что если только объективная истина действительно способна выстоять, субъект должен быть готов и согласен примерить ее на себя. Тут он постоянно наблюдает некую неизбывную юность (и престарелый Грундтвиг также гордится этим юношеским духом), которая и не подозревает о небольшом сократическом секрете: отношение субъекта по сути своей всегда


53

остается отношением неизменной трудности. Если истина есть дух, то истина означает внутреннее погружение, а отнюдь не непосредственное и совершенно легкое отношение непосредственного Geist25 к суммарному итогу всех допущений, даже когда такое отношение ошибочно называют «верой», представляющей наиболее решительное выражение субъективности. Вектор не-рефлектирующего сознания всегда обращен наружу — «туда», по направлению к цели, по направлению к объективности. Сократический секрет — каковой, если только христианство не является бесконечным движением вспять, может уходить в бесконечность, только еще больше углубляясь во внутреннее, — состоит в том, что движение направлено внутрь, а истина есть преобразование субъекта внутри себя самого. Гений, предсказывающий Греции несравненное будущее, попросту незнаком с греческой культурой. Я бы весьма рекомендовал тут изучение греческого скептицизма. Благодаря скептикам мы можем основательно познакомиться с тезисом, понимание которого всегда будет требовать времени, практики и дисциплины — слишком тернистый путь для легкомысленных речей! — а именно: чувственно ощутимая надежность, не говоря уж об исторической надежности, всегда остается ненадежной, всегда будет всего лишь неким приближением, между тем как позитивное и непосредственное отношение к позитивному остаются негативными.

Первая диалектическая трудность применительно к Библии заключена в том, что как только ее превращают в некую твердыню, тотчас же начинается вводное приближение, а субъект выносится за скобки, так что заключения тут можно ждать целую вечность. Новый Завет — это нечто, относящееся к прошлому, и потому в строгом смысле слова он историчен. Таков соблазнительный аспект рассмотрения, который мешает нам сделать проблему субъективной и обращается с ней объективно, отчего проблема вообще так и не начинает существовать для нас. «Философские крохи» рассматривают эту трудность в главе 4 и главе 5, предлагая снять всякое различие между последователем- современником и позднейшим последователем, даже если их и разделяют 1 800 лет. Это чрезвычайно важно для того, чтобы проблема (само противоречие, заключенное в том, что Бог существовал в человеческом облике) не смешивалась с историей вопроса, иначе говоря, с summa summarum26 различных мнений, накопившихся за 1 800 лет, и тому подобным.

25 «Geist» (нем.) — «дух», «сознание».

26 «summa summarum» (лат.) — «сумма», «итог».


54

Опираясь на конструктивное воображение, «Философские крохи» подчеркивали важность именно этой проблемы. Трудность, связанная с Новым Заветом как с чем-то, относящимся к прошлому, теперь попросту отменяется церковью, которая поистине весьма и весьма связана с настоящим.

В этом смысле у теории Грундтвига есть свои достоинства. Она была в дальнейшем развита (в особенности Линдбергом) с искусной, прямо-таки юридической дотошностью. По его мнению, церковь устраняет всякую необходимость в доказательствах, требовавшихся для Библии, поскольку Библия относится к прошлому, тогда как церковь есть дело настоящего. Линдберг совершенно справедливо замечает: требовать от церкви доказательств, что та существует, —- это полная чепуха; это все равно что требовать от живого человека доказательств, что он действительно существует27. Линдберг тут абсолютно прав, и его заслуга состоит в том, что он с неколебимой и ясной самоуверенностью продолжает придерживаться своей точки зрения.

Стало быть, церковь существует; именно у церкви (существующей в настоящем, то есть современной вопрошающему, так что и сама проблема оказывается равно современной) можно научиться тому, что является сущностно христианским, — раз уж именно это церковь и проповедует.

Верно. Однако даже Линдберг не может ограничиться этой точкой зрения (а я определенно предпочитаю иметь дело с диалектиком, оставив все беспримерное Грундтвигу). Таким образом, после того как было заявлено: церковь существует и именно у нее можно научиться тому, что является сущностно христианским, далее утверждается: эта церковь, нынешняя церковь, и есть церковь апостольская, это та же самая церковь, которая существовала на протяжении восемнадцати веков. Соответственно, предикат «христианская» является чем-то большим, чем просто предикат, определяющий нынешнюю церковь; будучи отнесен к нынешней церкви, он определяет нечто прошлое, а стало быть; и здесь возникает вопрос об историчности — точно так же, как он возникал применительно к Библии. Вот и оказывается, что все достоинства здесь свелись к нулю. Единственный исторический аспект, превосходящий нужду в каком-либо доказательстве, есть нынешнее су

27Если определить проблему точнее, то есть диалектико-метафизически, это происходит потому, что существование — понятие более высокого порядка, чем любые доказательства, предпринятые на его счет; потому глупо было бы требовать тут доказательств, напротив, было бы совершенно неправомерно выводить существование из сущности. (Примеч. Кьеркегора.)


55

ществование; всякое определение, связанное с прошлым, нуждается в доказательстве. Так, если некто скажет другому человеку: «Докажи, что ты существуешь», — последний с полным правом ответит: «Что за чепуха». Но стоит ему сказать: «Я, существующий ныне, по сути своей существовал как та же самая личность более четырехсот лет назад», — другой тотчас же воскликнет: «Теперь мне нужны доказательства». Странно, что все это прошло незамеченным таким опытным диалектиком, как Линдберг, который вполне способен довести рассмотрение до логического завершения.

В то самое мгновение, когда с помощью Живого Слова община верующих столь успешно продвинулась вперед, сама проблема вернулась к той же исходной точке, где она была применительно к библейским теориям. Возражения подобны ниссе-домовому28: человек переезжает жить на новое место, и домовой перемещается вместе с ним. Временами это может быть обманчивым. Внезапно изменив план операции, — особенно если, на счастье, никто не наступает на новые линии обороны, — гений, подобный Грундтвигу, вполне может счесть себя блаженно счастливым, полагая, что теперь-то все обстоит просто прекрасно благодаря его беспримерному открытию. Пусть церковь несет свой крест —точно так же, как прежде это пришлось делать Библии, пусть даже все эти возражения попросту угрожают ее уничтожить — что с того? И тогда, вполне естественно, вновь возникает нужда во вводных схоластических дисциплинах (всякая другая процедура уничтожит саму теорию церкви и переведет проблему в сферу субъективности, где ей, конечно же, и следует быть, — однако такого положения вещей объективный Грундтвиг даже не может себе вообразить). Эти ученые дисциплины призваны доказать оригинальность Символа веры, его единообразие повсюду на земле и во всякий момент времени на протяжении восемнадцати веков (а тут критическое осмысление столкнется с трудностями, совершенно неведомыми для библейской теории)29,

28«nisse» (датск.) — «домовой»; в скандинавском фольклоре ниссе — вполне благожелательный дух домашнего очага, который становится раздражительным, только если отнестись к нему с пренебрежением; наконец, он может по собственному желанию становиться невидимым, надевая на голову красный вязаный колпак.

29В

качестве необходимой предосторожности я вынужден повторить здесь диалектический разбор. Вполне можно представить себе, что некто, наделенный достаточным воображением, чтобы осознать сходство этих затруднений, скажет: «О нет, Библия тут выпутывается из проблемы лучше». Однако мы не должны в рассеянности упускать из виду, что такое «больше» или «меньше», «лучше» или «хуже» относится к сфере сущностного несовершенства всякого приближения; приближе


56

для чего придется основательно порыться в старых книжках. Живое Слово нисколько не помогает, но, конечно, совершенно бесполезно пытаться втолковать это Грундтвигу. А потому все тут делается не с реальной надеждой, но с надеждой суетной, иллюзорной. Живое Слово провозглашает существование церкви. Верно, даже сам сатана не способен никого лишить этого; однако Живое Слово вовсе не показывает, что церковь, существовавшая на протяжении восемнадцати веков, по сути своей осталась той же самой, что она существовала вне каких бы то ни было перемен, и так далее; даже диалектик-подмастерье способен заметить это. Живое Слово как проявление существования соответствует непосредственному недоказуемому существованию того, что существует ныне, однако поскольку в качестве прошлого оно здесь недоказуемо (ибо настоящее превосходит всякое доказательство), Живое Слово весьма мало соответствует прошлому, и тем меньше, что используемый здесь предикат указывает только на непосредственное настоящее. Грундтвигова анафема, падающая на головы тех, кто не может понять блаженной и решающей силы Живого Слова по отношению к категории исторического прошлого (иначе говоря, Живого Слова умерших), никак не может служить доказательством ни того, что сам Грундтвиг умеет мыслить, ни того, что его оппоненты на это не способны.

Магистр Линдберг, у которого на плечах слишком хорошая голова, чтобы он мог довольствоваться тревожными увещеваниями год за годом, сам как раз и способствовал важному повороту. Однажды, когда зашел спор относительно того, как правильнее сказать: «Верую в христианскую церковь» или же «Верую, что христианская церковь существует», — он сам обратился к старым книжкам, чтобы доказать, когда именно появилась ошибочная версия. Ничего другого, конечно же, и не остается, разве что в Символ веры будет включен отказ от чего-нибудь еще, — к примеру, отказ от всякого здравого мышления в угоду беспримерному открытию и абракадабре Живого Слова30.

И вот так процесс начинается заново, идя дорогой все того же при

ние всегда несоизмеримо с решением вопроса о вечном блаженстве. (Примеч. Кьеркегора.)

30С другой стороны, всякий, чье воображение не совсем закостенело, не станет отрицать, вспоминая этот спор, что подход Линдберга был живым напоминанием об ученых усилиях озабоченной библейской экзегетики. Я никогда не мог обнаружить ничего софистического в рассмотрении, предложенном Линдбергом, — при условии (что было бы только разумно и справедливо), что, вдохновившись, мы не станем пытаться судить чужое сердце; а именно этим суждением (и осуждением) всегда донимали Линдберга. (Примеч. Кьеркегора.)


57

ближения. Снова идут в дело скобки, и никто не в силах сказать, когда же все это закончится, ибо все это есть и остается всего лишь приближением. А такое приближение обладает любопытным свойством длиться сколь угодно долго.

Соответственно, теория церкви, если ее сравнить с теорией Библии, имеет то преимущество, что устраняет более позднее историческое и превращает историческое в нечто нынешнее. Однако даже это преимущество исчезает, как только в игру вступают более конкретные определения.

Все, что порой говорилось другими о признании превосходства христианского Символа веры над Библией в качестве единственной защиты от любых нападок, представляется весьма туманным. Тот факт, что Библия — книга толстая, а Символ веры — это всего лишь несколько строк, составляет весьма иллюзорное утешение и годится разве что для тех, кто еще не понял, что просторность мыслей отнюдь не всегда пропорциональна пространности изложения. И в самом деле, нападающим достаточно изменить линию атаки, то есть обратить нападки против Символа веры, и все придет в прежнее положение. Если нападающие, пытающиеся отрицать личность Святого Духа, проверяют свое умение на новозаветной экзегетике, то они вполне могут придерживаться и различия, проводимого Линдбергом (тот рассуждал о том, следует ли в Символе веры говорить «Святой Дух» или же «Святой- Дух»). Это всего лишь пример, поскольку применительно к историческим проблемам, конечно же, невозможно прийти к такому объективному решению, чтобы никакое сомнение уже больше не было способно его поколебать. Это также указывает на то, что проблема должна быть сформулирована субъективно и что было бы сущим недоразумением стремиться объективно уверить человека в ее истинности, ибо тем самым мы избегали бы риска, — а страсть всегда выбирает внутри риска и непременно продолжает оставаться в сфере его действия, если только она придерживается своего выбора. К тому же было бы величайшей несправедливостью, если бы некое последующее поколение могло гарантированно, то есть объективно, войти внутрь христианства и принять участие в чем-то, что в прежних поколениях покупалось ценой крайне опасной субъективности, на что люди порой тратили всю жизнь, обретая христианство в этой великой опасности.

Если же некто скажет, что краткое утверждение легче отстаивать и труднее атаковать, он тем самым не берет в расчет главное: то, как много мыслей бывает заключено в таком кратком тезисе. Соответственно, кто-нибудь еще сможет с полным правом сказать (иногда, как


58

in casu31, оба эти спорщика совпадают, ибо таковы апостолы): более пространное рассуждение гораздо яснее, его легче отстаивать и труднее атаковать. Но все, сказанное в этом духе, все pro и contra остаются всего лишь скептически настроенным приближением.

Церковную теорию достаточно восхваляли за объективность; само это слово в наши дни стало своего рода способом достойно и не теряя лица внести необходимые поправки, благодаря которым мыслители и пророки, как им кажется, сообщают друг другу нечто крайне важное. К сожалению, там, где объективность действительно необходима, то есть в сфере строгой учености, она довольно редко встречается, поскольку ученый, способный проводить умелое вскрытие, поистине редок. В отношении к христианству, однако же, объективность есть крайне неудачная категория, и тот, кто обладает объективным христианством и ничем больше, ео ipso является язычником; ибо христианство есть дело духа, и субъективности, и внутреннего содержания. Не стану отрицать, что церковная теория объективна; скорее уж, я хотел бы специально подчеркнуть это следующим образом. Когда индивид, который бесконечно и страстно заинтересован в собственном вечном блаженстве, приходит в отношение с церковной теорией таким образом, что готов основывать это свое вечное блаженство на ней, он становится комичен. Он делается комичен не потому, что бесконечно, страстно заинтересован, — это в нем как раз самое лучшее; он делается комичен, поскольку объективность несовместима с личным интересом. Если именно исторический аспект Символа веры (скажем, был ли Символ веры заповедан апостолами и т.д.) становится решающим, тогда на каждой йоте нужно бесконечно упорно настаивать; поскольку же все это возможно лишь approximando32, индивид обнаруживает себя внутри противоречия: он увязывает, точнее, старается увязать свое вечное блаженство с этим приближением, однако по сути не способен это сделать, так как приближение никогда не завершается. Отсюда, в свою очередь, следует, что даже в целой вечности ему так и не удастся увязать свое вечное блаженство с таким приближением; в лучшем случае он всего лишь свяжет свое вечное блаженство с чем-то сравнительно менее страстным. Если бы основательного решения можно было достичь, используя Символ веры вместо Писания, все феномены эмпирического мира рождались бы в полной аналогии с зелотизмом озабоченной библейской экзегетики. Такой

31 «in casu» (лат.) — «в данном случае».

32 «approximando» (лат.) — «в приближении», «приблизительно».


59

индивид всегда будет трагичен в силу своей страсти и комичен, поскольку он увязывает эту страсть с чем-то приблизительным. Если некто пожелает теперь подчеркнуть значимость таинства крещения и будет основывать свое вечное блаженство на том, что он был крещен, он опять-таки становится комичным — и это вовсе не потому, что его бесконечно заинтересованная страсть сама по себе комична (вовсе нет, это как раз достойно самого глубокого уважения), но потому, что предметом этой страсти стало приближение. Все мы живем в убеждении, что были крещены, однако если крещение действительно играет решающую роль, если оно становится бесконечно решающим для моего вечного блаженства, значит, я —и, соответственно, всякий, кто не достиг еще объективного блаженства и не отмахнулся от страсти, как от детской забавы (для такого человека поистине не было бы никакого интереса искать основание для собственного вечного блаженства, раз он может с такой легкостью основывать его на столь малом),—значит, я должен добиваться определенных гарантий. Увы, беда в том, что относительно исторического факта мне гарантировано в лучшем случае приблизительное знание. Мой отец утверждает, что я был крещен; в приходской книге есть соответствующая запись; у меня есть письменное свидетельство33, и так далее. О да, я-то убежден, что все так и есть. Но предположим, что у человека довольно страсти, чтобы понять значение собственного вечного блаженства, и предположим, что он теперь пытается увязать это вечное блаженство с вопросом о том, был ли он действительно крещен, — такой человек неминуемо придет в отчаяние. Двигаясь по этому пути, теория церкви должна неминуемо прийти к баптизму или, по крайней мере, к повторению крещения и причастия, чтобы человек мог обрести полную уверенность, — при условии, конечно, что теория церкви вообще может еще на кого-то воздействовать и пока не стала совершенно объективной.

Именно потому, что Грундтвиг как поэт подвержен всплескам непосредственной страсти (и это в нем как раз вполне великолепно), он чувствует нужду —и в непосредственном смысле слова чувствует ее очень глубоко — нужду в чем-то прочном, в чем-то, что способно было бы противостоять диалектике. Но подобная нужда есть всего лишь потребность в суеверно неколебимой точке, поскольку, как уже было указано выше, всякая граница, которая пытается удержать на рассто

33 Бог его знает, может, пастор Грундтвиг полагает, будто существует и некое Живое Слово, которое авторитетно доказывает, что человека действительно крестили. (Примеч. Кьеркегора.)


60

янии диалектическое, ео ipso является суеверием. Хотя Грундтвиг и бывает взволнован порывами непосредственной страсти, это еще не означает, что ему неведомы искушения. Именно из-за этих искушений он и идет на запрещенный трюк, хватаясь за нечто магическое и полагая, что потом, после того как опора найдена, останется довольно времени для всех всемирно-исторических забот. Но в этом-то как раз и заключено противоречие: вначале человек опирается на нечто магическое в отношении самого себя, а затем занимается всей мировой историей. Если же относиться к искушению диалектически, если строить свою победу над ним также диалектически, человеку хватит забот с собой самим. Разумеется, тогда у него не будет случая осчастливить все человечество беспримерными видениями.

В связи же с вопросом о вечном блаженстве я не возьмусь решать, будет ли совершенно противоречить христианству попытка обрести покой в уверенности, что ты был крещен, подобно тому как для евреев обрезание, а также уверенность в том, что они потомки Авраамовы, были решающим фактором в доказательстве особого отношения с Богом. Так или иначе, в подобных случаях покой обретают не в духовном отношении с Богом, которое строится в свободе (если мы отстаиваем отношение свободы, мы остаемся в пределах теории субъективности, в которую входят все истинные религиозные категории, где каждый человек должен заботиться лишь о собственном спасении, и этой заботы ему более чем достаточно, поскольку это спасение становится делом все более трудным—все более интенсивным в своем внутреннем отношении — по мере того, как индивидуальность оказывается все более важной, так что все эти игры, когда некто притворяется всемирно- историческим гением и таким же всемирно-историческим образом пытается выстроить свои особые отношения с Богом, оказываются истинным легкомыслием даже применительно к моральной жизни человека), но в некотором внешнем событии; а это означает, в конечном итоге, что от искушения уклоняются с помощью некоего магического крещения34, а не потому, что все существо человека проникнуто верой.

34Когда говорят, что надежная защита от всякого искушения по поводу крещения состоит в том, что внутри акта крещения Бог делает что-то для нас, это всего лишь иллюзия, которая пытается противостоять диалектике с помощью всех этих определений; однако диалектический момент тут же возвращается, как только мы пытаемся внутренне углубиться в эту мысль, как только мы пробуем надлежащим образом присвоить ее. И всякий гений, даже величайший гений, когда-либо живший на земле, должен был бы использовать весь свой талант именно на это, на внутреннее углубление. Однако обычно люди пытаются покончить с искушением раз и навсегда, а потому и вера не обращается к Богу в момент искушения, вера


61

Относительно этого, равно как и в прочих подобных случаях, у меня нет собственного мнения; я просто хочу внутри некой воображаемой конструкции представить вам саму проблему.

В том же, что касается библейской теории, то даже если автор этих строк со временем продолжал бы все более убеждаться в свойственных ей диалектических искажениях, он все равно должен был бы с благодарностью и восхищением вспомнить все замечательные достижения, выдвинутые внутри этой доктрины, вспомнить все эти работы, отличавшиеся редкостной ученостью и основательностью, вспомнить благодатное впечатление от тех литературных опытов, на полный обзор которых автор не претендует и относительно которых, конечно же, не обладает в полной мере специальными знаниями. А вот с теорией Грундтвига автору нисколько не жаль расставаться, и он не испытывает никакого особого сожаления при мысли о своих расхождениях с этим мыслителем. Ни один человек, искренне стремящийся прояснить свою позицию, не захочет иметь Грундтвига своим союзником, и уж никак не захочет этого тот, кто не любит суеты, особенно когда такая суета становится единственным отличительным признаком занимаемой позиции. Что же до магистра Линдберга, то он настолько широко образован и как диалектик настолько опытен, что в качестве союзника всегда составляет значительное приобретение, в качестве же оппонента способен сделать спор крайне трудным; вместе с тем даже состязание с ним доставляет большое удовольствие: он умелый фехтовальщик, который разит точно в цель, но не убивает на месте, так что выживший противник остается в убеждении, что понес поражение не он сам, но некий огромный абсолют. Мне всегда казалось несправедливым по отношению к Линдбергу, что в то время как пастор Грундтвиг получает ежегодное содержание в виде восхищения публики, равно как и разовый доход от почитающих его партийных последователей, Линдбергу всегда приходится оставаться в тени. Однако поистине тут есть нечто еще, и это поистине можно сказать о Линдберге: у этого человека есть голова на плечах; о Грундтвиге же поистине можно сказать только нечто весьма и весьма сомнительное: он провидец, бард, скальд, визи-

становится просто верой в то, что они были крещены. Если бы все это не было скрыто множеством завес и личин, мы уже имели бы дело с психологически примечательными случаями искренней тревоги, когда люди во что бы то ни стало пытались бы установить, были ли они действительно крещены. Если бы речь шла о десяти тысячах риксталеров, люди едва ли испытывали бы по этому поводу ту спокойную уверенность, которую мы все имеем в том, что были крещены. (Примеч. Кьеркегора.)


62

онер, некто с почти беспримерным видением мировой истории и одним глазом, устремленным в глубины.

§ 3. Свидетельство веков

по поводу истинности христианства

Проблема поставлена объективно; основательный, ясно чувствующий субъект думает следующим образом: «Пусть только наступит полная и надежная ясность относительно христианских истин, и я, конечно же, как настоящий человек, приму эти истины, это произойдет непременно, само собой». Беда тут в том, что парадоксальная фор- ма°° христианских истин отчасти похожа на крапиву: основательный, ясно чувствующий субъект только обжигается, пытаясь ухватить их таким образом, или, скорее (поскольку речь идет о духовном отношении, ожог следует понимать исключительно метафорически), он не схватывает их вовсе; он схватывает их объективную истину настолько объективно, что сам остается снаружи.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   75

Похожие:

Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconСерен Кьеркегор. Афоризмы эстетика
Что такое поэт? Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли и стоны превращаются на его устах в дивную музыку. Его участь...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПослесловие А. И. Федорова
Источник: Лоренц К. Оборотная сторона зеркала: Пер с нем. А. И. Федорова, Г. Ф. Швейника / Под ред. А. В. Гладкого; Сост. А. В. Гладкого,...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconКраснов петр Николаевич. Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова....
Ложь. Роман. /Послесловие Н. Никифорова. — М., «Реванш» — «Толерантность-33», 2006. 288 с
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПрограмма ІІ всеукраинского открытого фестиваля поэзии лав-iN-fest
Приезд и расселение участников Фестиваля. Рекомендуемая гостиница – «Авиатор», ул. Профессорская, 31 (прейскурант и карту-схему см...
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconПо курсу «Электронные библиотеки»
Понятия «виртуальная библиотека», «сетевая библиотека», «медиатека» и др., сходство их основных особенностей и их различия
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconБиблиотека Библиотека "исследователь"
«натуральной гигиены» Г. Шелтона и П. Брэгга, известные врачи — натуропаты м горен, Дж. Осава и Атеров.   
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconЛев толстой послесловие к книге е. И. Попова "жизнь и смерть евдокима...
Послесловие к книге Е. И. Попова "Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. 1866-1894"
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция icon2. Неклассическая этика 2-ой половины XIX века (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, С. Кьеркегор)
Отцом античной этики является Сократ, который считал мораль – основой достойной жизни и культуры
Профессорская библиотека сёрен кьеркегор заключительное ненаучное послесловие к «философским крохам» мимически-патетически-диалектическая компиляция iconВсероссийский конкурс
Некоммерческий фонд поддержки книгоиздания, образования и новых технологий «Пушкинская библиотека» объявляет конкурс «Мобильная библиотека:...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2020
контакты
www.userdocs.ru
Главная страница